Новости News

Обращение подполковника Ермолина

2011-12-09T05:14:00.000-08:00

отсюда http://newtimes.ru/articles/detail/47358/

Товарищи генералы, офицеры, сержанты и солдаты российских спецслужб и правоохранительных органов!

Имею честь обратиться к вам как офицер и командир оперативно-боевой группы спецназа, уже переживший в своей судьбе, что сегодня — за два дня до намеченного массового выступления российских граждан против фальсификации выборов — переживает большинство из вас.Очень скоро через забрало своего защитного шлема вы увидете тех, ради кого шли служить своему Отечеству. Это будут лица людей, очень похожие на ваших отцов и матерей, братьев и сестёр, добрых знакомых и соседей по лестничной клетке. В 91-м во время ГКЧП, в 93-м во время штурма Белого дома, ещё раньше в Баку, в Нахичевани и во время вильнюсских событий я не находил себе места, думая, как должен поступить командир спецназа в ситуации силовой конфронтации с собственным народом.

Спасительный ответ на этот вопрос оказался прост, хотя и не очевиден с первого взгляда — продолжать служить своему народу даже тогда, когда политики и подчинённые им силовые министры ставят перед тобой задачи откровенно репрессивного характера. Мы хорошо знаем повадки наших политиков: в острых ситуациях они никогда не берут на себя ответственность и не принимают жизненно важных решений, успешные операции приписывают себе, а в случае провала крайними назначают людей в погонах. Это было всегда, и один из наиболее ярких примеров тому — Беслан.

Но Беслан при этом и свидетельство того, что может сделать настоящий офицер в ситуации управленческого хаоса, бездарности и трусости политического руководства. Все погибшие и выжившие сотрудники «Альфы», «Вымпела» и других спецподразделений действовали в захваченной террористами школе без приказа — его просто не было! Так и 10 декабря в толпе митингующих вы останетесь один на один с исходящей от толпы угрозой и необходимостью мгновенно решать, как реагировать на те или иные ситуации. Лучше подготовиться к этому до того, как точка невозврата будет пройдена.

С учётом набитых когда-то шишек позволю сформулировать некоторые рекомендации, позволившие мне и моим друзьям не потерять чувство собственного достоинства и продолжать чувствовать себя не наёмниками, а защитниками своего Отечества даже в самые неблагодарные моменты службы:
В случае получения приказа применить силу против митингующих, особенно если речь идёт о применении спецсредств или, не дай бог, огнестрельного оружия, требуйте оформления приказа в письменном виде. Это особенно актуально для командиров всех уровней. Моё поколение спецназа хорошо помнит то время, когда люди, ставившие перед нами карательные задачи, нас же потом и обвиняли в самоуправстве и несанкционированном применении силы.

О митинге протеста 10 декабря известно заранее. Это значит, что после проведения рекогносцировок в штабах и оперативных группах отрабатываются различные варианты применения сил и средств, предназначенных для обеспечения предстоящего мероприятия. Добивайтесь, чтобы подобная штабная работа проводилась при достаточном количестве свидетелей, не соглашайтесь участвовать в «неформальных» обсуждениях и персональных инструктажах за закрытыми дверями.
Когда вас инструктируют непосредственно перед выездом, добейтесь, чтобы ваши командиры публично и при свидетелях разъяснили вам порядок применения оружия и спецсредств. Особенно попросите разъяснить, какие действия митингующих можно рассматривать, как проявление агрессии. Вы это знаете и так, но заставьте командиров произнести нужные слова непосредственно перед вашим применением.

Отправляясь на задание, вне зависимости от полученных задач, поставьте перед собой цель — защищать людей, против которых вы будете стоять в боевых порядках. Если вы командир «полевого» уровня, от вашей выдержки, профессионализма и команд будет зависеть очень многое. Ещё раз — вы должны ехать не «мочить» врагов режима, а защищать своих сограждан, вынужденных таким образом отстаивать свои права. Это трудно. Но это миссия. Многие мои коллеги вплоть до расформирования подразделения не увольнялись из «Вымпела» не потому, что им нравились новые для нас полицейские функции, а потому что знали наверняка: без нас, обстрелянных во многих горячих точках профессионалов, среди мирных граждан и вверенного личного состава будет море крови. Особенно в случае профессиональных провокаций.

Постоянно ждите и будьте готовы к атакам боевиков-провокаторов. В Баку, Вильнюсе и особенно в Москве сценарий развития массового кровопролития выглядел одинаково: неизвестные снайперы убивали солдат и офицеров, призванных обеспечивать порядок во время массовых митингов. Дальше всё зависело от выдержки и профессионализма людей в форме. В Баку, например, неподготовленные, плохо обученные «партизаны»-резервисты открыли ответный огонь по всем, кого видели в этот момент на улице. В результате — сотни убитых мирных людей, уцелевшие снайперы-провокаторы и миллионы вышедших на улицы протестующих граждан. Обратный пример — это штурм Белого дома в 1993 году, осуществлённый без единой жертвы путём упорных «поэтажных» переговоров с его защитниками.

Не надо думать, что снайперы и иного рода провокаторы — всегда оружие противостоящей вам толпы. Новейшая история показывает, что зашатавшаяся российская власть, готова исподтишка стрелять в спины своих же офицеров, чтобы пролить первую кровь и подтолкнуть своих защитников к более активным действиям. Уничтожайте и блокируйте подобных боевиков точечно. Их задача — заставить вас озвереть и вылить вашу ненависть на ни в чём не виноватых людей.

Сдерживайте своих менее подготовленных в психологическом плане товарищей и подчинённых. Вставайте на пути тех, кому всё равно кого и по какому поводу «мочить в сортире». Не допускайте применения против ваших земляков иногородних подразделений ОМОНа. Их для того и привозят издалека, чтобы они не испытывали угрызений совести оттого, что бьют своих. Ваше слово для них будет весомым. Ваше физическое присутствие — спасёт конктретных людей он насилия.

Помогайте пострадавшим митингующим, оказывайте им должное содействие в случае задержания. Оставайтесь людьми при любых обстоятельствах.

Как видите, я не призываю никого изменять присяге, отказываться от исполнения приказа и переходить на сторону митингующих. Просто помните, что с другой стороны баррикад не враг, а такие же, как вы, граждане России. Умейте защитить их даже в таких непростых обстоятельствах. Каждый должен исполнить свой долг!

Анатолий Ермолин, ветеран Группы «Вымпел»,
подполковник запасаредактор отдела расследованийThe New Times

blogspot est de la merde

2011-10-20T11:32:00.001-07:00

hélas

blog est bloqué

2011-10-20T11:09:00.000-07:00

yes

"Квартирные чтения" в Париже: октябрь. Бараш и Боков.

2011-10-20T10:43:00.000-07:00

Ничто ничье
________________________________________________________________________

Есть темнота, увлекательней которой ничего нельзя увидеть
________________________________________________________________________

Став светом, ты перестанешь знать озарения
________________________________________________________________________

Только смерть, другой управы на жизнь нет
________________________________________________________________________

Жизнь это то, что бывает с другими
________________________________________________________________________

Таинственное это, по большому счету, ненужное для понимания
________________________________________________________________________

Каждый из нас изумительней всего в невольном
________________________________________________________________________

Лучшее пишется из ничего, того ничего, которое есть ты сам
________________________________________________________________________

Сотрясать воздух словами, как стуком в дверь камеры
________________________________________________________________________

Юмор это нормализация абсурда
________________________________________________________________________

Если вы объективны, значит вас нет
______________________________________________

Кино кончилось, зрители прошли в зал и расселись перед экраном
_______________________________________________________________________
Говорить на языке чем-то, как есть из общей тарелки, причем последним
_______________________________________________________________________

Что автору книги мешает меня захватить, если не наша с ним трезвость?
________________________________________________________________________
В витрине газетного киоска всему своя клетка
________________________________________________________________________

Незапамятные времена, другими словами, никудышная память
________________________________________________________________________

Кое-что можно подписывать будущим временем
________________________________________________________________________
Историография, грифель в качестве ластика
________________________________________________________________________
Глицинии бледно-фиолетовый водопад на время забыл о времени
________________________________________________________________________
Самые большие авантюристы на свете это цветы
-------------------------------
Луна застряла в ветвях огромного вяза, но я ей едва ли могу помочь
________________________________________________________________________

Вороны во всех странах говорят со мною по-русски
________________________________________________________________________
Нежничая с котом, я делаюсь одной с ним величины
________________________________________________________________________
Славка стала бы мне понятней, если бы говорила не так быстро и категорично

___________________________________________________________

Скептицизм это легковерие; чем скептичней в одном, тем легковерней в другом
________________________________________________________________________
Бог в образе животного или растения, если вдуматься, не такая бессмыслица
------------------------------------
Если мое горе еще понятно Господу, то радость едва ли
________________________________________________________________________
Всякий спор это с самим собой
________________________________________________________________________

С каждой звездой в ночи долгое рукопожатие, и с этим ее лучом, и с тем
________________________________________________________________________

Чем меньше зависишь от чужих странностей, тем больше от своих
________________________________________________________________________

Жужжание мухи чарует слух паука
________________________________________________________________________
Не даст ли соловей визитку своего педагога?
________________________________________________________________________
Сновидения это разновидность размышления
________________________________________________________________________
Снилось что-то такое, как будто ничего не снилось
________________________________________________________________________
Утро неприметно выносит из спальни ночной горшок сновидений
------------------------------------------
В некоторых хорошее проявляться так, что трудно вынести
________________________________________________________________________

Вдруг чувствую столько детского в себе, что того гляди заболею свинкой
----------------------------
Рембрандт мыслил кистью, писал мыслью, мылился моськой
----------------------------------
Не изучай, восхищайся
_______________________________________________________________________
В сообщении заключается то, что свободно
________________________________________________________________________

Кто умножает познания, умножает скорбь. Необязательно
________________________________________________________________________

Открытие сезона в галерее и издательстве Caractères

2011-09-19T04:52:00.000-07:00

чтобы увеличить картинку, нажмите на нее курсором

Открыто до середины октября

Владимир Кара полон сил после летнего отдыха
Общий вид через окно

Николь Гдалия, директриса и душа предприятия

Александра Лагуткина, восходящая звезда фоторепортажа

"Рыба" Мирьямы Брис

Vica Zagreba поставила Мопассана, Владимир Загреба соавтор инсценировки

2011-04-19T03:57:00.000-07:00

«Убежище – в плохую погоду» (французская ассоциация художников, театральных деятелей и кинематографистов).

Гийом Бьянвеню

«Пьер и Жан»

Роман Мопассана, написанный в 1887 году. Театральная труппа «Вырвавшийся гепард» поставила инсценировку романа в парижском Folie théâtre (идёт до 8 мая 2011). Вика и Владимир Загребы пошли на этот риск, сразу заявив, что пьеса «написана по роману». Тем самым они нейтрализовали пуристов, которые не смогут кричать о «предательстве и профанации» их любимого «Ги де».
Самое удивительное, что кричать нет необходимости. Режиссура Вики Загребы изобретательна и в то же время деликатна. Всегда очень тяжело «перековывать» роман в пьесу – другие законы, другая стилистика. Нужно преобразовать описание в драматические ситуации, вывести на свет «подразумеваемый» диалог, опасаясь изменить «театральному». И в то же время блюсти авторскую «нить», интригу романа нашего французского классика. Мы не потратили время зря: эта постановка «Пьера и Жана» по Мопассану по-настоящему удивила. Радуйся, Мельпомена!Вика Загреба прибегла к двум уловкам, чтобы роман выглядел пьесой. Я не преуве-личиваю. «Уловки» или, другими словами, режиссерские решения: во-первых, она ввела на сцену персонаж рассказчика, который участвует в игре и помогает зрителю следить за ней; он проясняет структуру пьесы. Себастьян Ражон с блеском исполняет эту роль, периодически становясь нашим «доверенным» лицом-персонажем, «мостиком» между романом и зрительным залом, «волшебником», который раскрывает внутренние пружины протагонистов. Вторая «хитрость» постановщицы – реализм ситуаций. Вика Загреба показывает на сцене проблемы или, вернее, кошмары героев. Поэтические и в тоже время драматические события этой семьи обнажают глубины человеческой души.

Сам Мопассан представляет своё видение «натуралистического романа» в предисловии к «Пьеру и Жану». Он защищает свою «школу», нападая на «психологические этюды», которые доминировали в конце девятнадцатого века на сцене и в жизни. Особенно удивляет то, что Вика Загреба использует в режиссерских целях именно эту «психологию века», эти самые «этюды 19-го столетия». «Предательство текста» или прозрение таланта?
Труппа «Вырвавшийся гепард» преподала урок Театра в симпатичном театрике «à La Folie Théâtre». Мы слушаем и видим «роман», который завязывается, развивается и развязывается у нас перед глазами. Какое счастье! Нет, даже больше... А ведь так всё просто... мы ведь этого и хотим, – чтобы нам так показывали пьесы, рассказывали эти самые романы и истории... Запоминается также актёр Ваид Аби, который играет безмозглого отца всей этой «семейки»... который (на сцене, как и романе) ничего не понимает, не видит и не знает, что творится в его жизни, оглушительно покатываясь и задыхаясь от смеха от начала до конца пьесы.

«Пьер и Жан» по Мопассану: четверг, пятница и суббота в 19.00 и в воскресение в 15.00. à La Folie Théâtre, 6 rue Folie Méricourt, 75011 Paris . Можно заказать билеты по телефону: 01-43-55-14-80. Билеты стоят от 15 до 20 евро (можно взять один на двоих…) А после спектакля – выпить стаканчик вместе с актерами в бистро «Сто кило», совсем рядом с театром.

Photo Alice Gervaise

"Скучная история" инсценирована в парижском Théâtre de l'Atelier

2011-02-18T13:53:00.000-08:00

чтобы увеличить картинку, нажмите на нее курсором

Чехов востребован, а новых пьес нет, по понятной причине… Но есть люди, пишущие тексты по французски. Например, Марк Дюген (Marc Dugain), он же и постановщик. Он и написал пьесу «Банальная история» по французскому переводу (довольно скучному) повести Чехова «Скучная история», – одной из лучших чеховских проз.
Пьеса идет полтора часа. В главной роли профессора медицины – хороший актер Жан-Пьер Дарусен (Jean-Pierre Darroussin).
Пьеса – ее адаптация – не без резона начинается с чеховского китча: ноющий профессор Nicolaï Stepanovitch, которому осталось недолго жить, пилящая его жена Alice Carel, которой нужно выдать дочку замуж (если вы помните, за проходимца и самозванца, любителя музыки…), и воспитанница, прелестная молодая женщина Катя, Gabrielle Forest, дочь покойного друга профессора. Разумеется, ей давно бы пора стать молодой женой старого друга своего отца, если бы не долгожительство законной супруги… Остается немного диссиденствовать, разочароваться в театре (в парижской адаптации заметно умереннее, чем в повести, – в Париже не любят поднимать волну, даже, так сказать, виртуальную… поэтому, умирая от пресного своего искусства, Париж ищет остренького на стороне, чтобы немедленно переделать его на умеренное и пресное…)

Действо держится на уменье Дарусена прощать и искупать немедленно всё, что недоучили в своих училищах его более молодые коллеги. Впрочем, китч спасает и здесь: небезынтересно следить за попытками актеров войти в роль и даже играть ее, – неумело и страдая. Нужно бы еще, как говорится, работать и работать, но нет времени, и нужны деньги. А Чехов их приносит.
Несомненные достижения спектакля, конечно, есть. Экономичность и скромность декораций, почти в шекспировском стиле. Находчивость в завершении спектакля, когда Nicolaï Stepanovitch, произнеся ворчливо прощание с миром, укладывается на кровать в харьковской гостинице – в позе умирающего, и таким он нам кажется. Однако вскоре слышится храп под опускающийся занавес… Бесспорная находка, хотя более уместная в пьесе о Национальной Ассамблее Франции, чем о русской жизни конца 19 века в изображении Чехова. Что делать! (вот, кстати, название знаменитого русского романа, еще не вышедшего на французскую сцену). Надо как-то жить...

Edik Steinberg par Vladimir Sichov

2011-02-10T23:26:00.000-08:00

Dominique Bromberger. C’est ça la Russie

2010-12-05T13:23:00.000-08:00

Actes Sud, 2010. 326 p. 23 €

Путевой дневник известного фр. журналиста, весной и летом 2009 проехавшегося от Питера до Красноярска и оттуда через Чечню в Сочи. Название книги вышло из эпизода в сибирском поезде: дождь заливал пассажиров, а окна не закрывались, и кто-то повторял: «Ну, это Россия!» Впрочем, по-французски тут нет иронического оттенка…
К Бромберже не подходит «не поймет и не оценит гордый взгляд иноплеменный», – он спокойный и доброжелательный наблюдатель. И не без ностальгии, – впервые он проехал по России на автомобиле в 1966 году, когда со свободой было заметно похуже; тогда, пересеча границу с Финляндией, он вздохнул облегченно. С тех пор он пережил автокатастрофу и трехнедельную кому, о чем написал книгу «Туда и обратно» (Un aller-retour, R.Laffont, 2004); такие события гордости скорее убавляют…
Книга интересна прежде всего тем, чтó замечает автор-иностранец; она будет читаться французской публикой – той, которая интересуется Россией, и другой – ради известности автора. Его корреспонденты в России – и сторонники власти, и оппозиционеры. Вот некто Павел: бесконечные собрания в Кремле, лишь по видимости совещания, ибо решения принимаются «узкой группой лиц, знавших Путина по его прошлой службе». Возможно, у него есть советники, имен которых мы не знаем…
Бромберже читал записки путешествовавших до него – Дюма, Готье, маркиза Астольфа де Кюстина (внука революционного генерала, таки гильотинированного за сдачу Майнца в 1793-м…), сталинских выкормышей Барбюса, Арагона, Дюамеля… О Кюстине он говорит, впрочем, что маркиз не имел возможности познакомиться с простыми русскими, узнать их гостеприимство и щедрость. Бромберже часто вспоминает Достоевского применительно к теневым политикам: «подпольный человек – главный персонаж русского мира»; «он был скромен и надменен, как все фанатики. Служба была его религия, и он был шпионом, – так, как бывают священником» («Дневник», обратный перевод).
Перечтем Достоевского и мы, друзья, и поймем, наконец, кто правит Московией: «Человек в застывшей маске, почти человек без лица». 114
Бромберже встречался с известными персонажами. С Лимоновым (фр. пресса считает его красно-коричневым… правда, будучи сама желтоватой.) «Мне не удалось понять, в чем заключается его политический проект. Насилию правительства он противопоставляет насилие, порождаемое отчаянием части молодежи…» 124
В книге там и тут попадаются штучки: из западных лидеров только Ширак посетил мавзолей… «Двигало ли им желание заслужить благосклонность советских властей или его собственное любопытство? Мы, сопровождавшие его, ничего не знали об этом посещении… состоявшемся на рассвете». А в Самаре журналисту показали «бункер Сталина». Гид отметил, что глубина (залегания?) бункера – 37 метров, тогда как у Гитлера – всего 16! (И тут мы «впереди планеты всей»… а вот и нет! Фр. генштаб в Таверни опустился до не менее 70 метров…) Кладбище гангстеров в Екатеринбурге…

«Наши» в книге – Руслан, Михаил… – не имеют фамилий. Для них важно, что утин вернул им чувство уверенности, что ми/по/лиция обуздала хаос преступности. «Россия должна быть среди правителей планеты, – говорят они».
«Провожая, Михаил шепнул мне: "Если в твоей книге будет хорошо говориться о нашей партии, обещаю, что ее издадут для всей России". – Конечно, дорогой Михаил! Вижу, что ты не забыл старые добрые советские методы… У Жоржа Дюамеля, большого поклонника Советского Союза, есть строки, обезоруживающие наивностью («Путешествие в Москву», 1927): "Советское государство еще не имело времени установить порядок перевода и перепечатки иностранных произведений. Тем не менее, самое важное издательство – Госиздат – само предложило мне заплатить за уже вышедшие книги, и подписать договор на будущие".
Что до Жида, он писал в «Возвращении из СССР» о своих некоторых попутчиках, которые не знали, куда потратить свои гонорары в рублях.
Спасибо, дорогой Михаил, благодаря тебе я оказался в хорошей компании. Может быть, мне следовало обсудить с тобой условия «личного договора» о распространении этой книги в России». 137-8
«Было бы слишком, – пишет Бромберже, – требовать от русских публично признать, что огромные жертвы, понесенные ими во время войны, не всегда служили доброму делу, что вместо нацистской диктатуры в центральной Европе они установили свою собственную. …Сегодня память о войне служит для того, чтобы стереть память о сталинском Терроре». 139
Бромберже пишет о встрече с Захаром Прилепиным (и ссылается на три его романа, вышедшие по-французски). Отмечает, как тщательно писатель соблюдает правила уличного движения, – полиция не упустила бы случая придраться именно к нему…
Удивительно, что случаи, описанные путешественниками других эпох, повторяются с автором… «Быть может, это судьба страны, которая себя постоянно повторяет». 160 (Как буксующее колесо? Как слепая лошадь у ворота шахты?)
Знаменитый герой эпохи татарского ига, Александр Невский… Ни одной своей войны он не начинал без согласия Орды… «Преподают ли его историю такой, какой она была, или предпочитают легендарную, то есть ложную? Судьба страны не станет ли яснее, если русские перестанут лгать самим себе?» 175
Интересно узнать – из уст директора Института истории Александра Чубаряна – что в России обращаются более 200 различных учебников истории… создана комиссия по борьбе с фальсификацией истории… в которой только два профессиональных историка, остальные представляют… администрацию.

15 февраля 1989 Горбачев решил отозвать войска из Афганистана. Впервые после четырех столетий завоеваний Россия «признала, что ее завоевания ее душат. И она начала уменьшаться». 194
Бромберже, конечно, не упускает случая процитировать поэму Арагона во славу ГПУ:

Зову Террор полными легкими
Пою Гепеу рождающуюся
Во Франции в этот час
Пою Гепеу – у Франции в ней нужда 239

Это в качестве иллюстрации к посещению лагерного мемориала возле Иркутска, где наш путешественник встретился с Рево Сафроновым, председателем ассоциации жертв Гулага. Он создан на месте братских могил заключенных; участок обозначен бетонными столбиками и протянутыми между ними цепями. Цепи исчезли, их наверняка украли и продали.
« Тем же чиновникам, которые до перестройки участвовали в репрессиях, теперь поручено следить за исполнением думского закона 1991 года, – и они это делают так, что однажды созданный мемориал заброшен, – говорит Рево. – Мы обратились за помощью к Путину, и он ответил: «Какие жертвы? Они все мертвы». Возвращаясь в Иркутск, мы молчим » 240

«Ошибка России и тех, кто вели ее к катастрофе, заключалась в чудовищной переоценке своих сил и в неумении – на протяжении двух последних столетий – привлечь элиту и обездоленных на свои огромные территории. Пока Америка изобиловала свежей кровью иммигрантов, которые орошали ею прерии и горы Запада, Россия герметически закрыла границы для иностранцев. После Петра и Екатерины – своих единственных политических гениев – она продолжала завоевывать – от Аляски до Туркменистана – пустынные, обледенелые или раскаленные земли. Никогда не занимаясь ни собой, ни своими жителями, напитанная бессмысленной гордыней, Россия верила, что она все может делать сама и пойдет дальше всех других. Она никогда не заботилась о том, чтобы убеждать, она всегда хотела заставлять.
И сегодня она одинока и ослаблена». 259
Иностранец Бромберже почувствовал важность проблемы восстановления единоличного крестьянства, единственного гаранта автономности и свободы гражданского общества от прихотей и изменчивости власти… Колхозная система продолжает существовать. «Кто-то в Екатеринбурге говорил мне о драме современной России: она в том, что большинство районов не издали кадастров, и земля принадлежит обычно «самому сильному», то есть бывшему председателю колхоза, находящемуся все чаще теперь в зависимости у олигарха. Завести свое хозяйство крестьянину очень трудно.
Приходится вспомнить замечание Достоевского в «Дневнике»: «Если собственность на землю и ее обработка слабы, разрозненны, беспорядочны, то нет ни государства, ни гражданственности, ни морали, ни любви к Богу». 264
Чечня, наконец, где Бромберже надеялся встретиться с Кадыровым (безуспешно). Пресс-атташе Каримов показал осведомленность о личности журналиста, которому «выпала редкая милость» – так сразу попросить о встрече с президентом. «Джонатан Литтель ждал в Грозном три недели, и мы не захотели его принять. Мы не одобряем того, что он пишет». 303 (Литтель автор романа «Благосклонные» и лауреат премии Гонкура 2006! Неужели за три недели в Грозном успели прочитать его 800 водянистых страниц и – не одобрить! Впрочем, Литтель единственный выступил на защиту коллег, сказав, что от производства книги живут все его звенья, кроме… авторов.)
Они завтракали на террасе. Каримов пригласил еще местного писателя, представленного как будущего нобелианта. Вдруг раздался взрыв, от которого все подскочили. «Добро пожаловать в Грозный», – сказал писатель. 305
Из последних впечатлений Бромберже: в Армавире два вокзала, и, чтобы сделать пересадку на другой поезд, нужно преодолеть несколько километров. В билете этого не указывается… Из последних надежд: облик современной женщины в России меняется. «Прекрасные молодые женщины на высоких каблуках с нарочитой беззаботностью идут по тротуару вдоль берега моря. [автор уже в Сочи…] Эти богини возникли из небытия меньше чем за четыре десятилетия. Именно они владеют ключами будущего». 323
Слышите, прекрасные дамы, что говорит о вас француз, понимающий в вас толк? Отоприте-ка России дверь в нормальную жизнь…

Аркадий Ровнер. Вспоминая себя

2010-10-08T05:53:00.000-07:00

Книга о друзьях и спутниках жизни
Изд. "Золотое сечение". Пенза, 2010. 356 с.

Книги имеют свою судьбу с самого начала: книга Ровнера прилетела в Париж на крыльях (самолета), но не достигла меня: французская почта, работа которой ухудшается пропорционально ее растущей жадности (почта теперь приватизирована), не прислала извещения… И пакет ушел обратно с пометкой «не востребовано». К счастью, есть интернет, и следящий за перепиской васильковый глаз остался равнодушен к скану квитанции с удручающей пометкой: его-то я получил от отправителя… И написал жалобу на почту. Подать ее просто так нельзя: если хочешь иметь расписку, то нужно послать жалобу за свои деньги «главному получателю» отделения (4 евро с сантимами). Зато через три дня раздался звонок : «Пакет из Москвы, который вы ждете, прибыл в аэропорт Руасси и через день-два будет в отделении. Если вы опять не получите извещения, то зайти и назовите номер отправления », – сказал приятный женский голос. Морально ослабленный простудой, да и «крепкий задним умом», я только потом сообразил, что меня приготовили к заведомой халтурной работе собственного почтового учреждения… А сегодня пакет лежал в почтовом ящике.
Впрочем, когда книга меня миновала, как некий странный бумеранг, я подумал, угодно ли Провидению, чтобы я ее прочел… Подлинно верующий не стал бы настаивать…

Книга интересная. Не только потому, что автора я знаю очень давно и что мы дружим… Это воспоминания о нашем общем времени… И наконец, он написал мой портрет: интересно посмотреть, что он во мне видел… несомненно, доброжелательно, не принимая в то же время некоторых моих поступков, – и эта свобода не может не импонировать… (Редкий случай исполнения монашеской заповеди «любить грешника и не любить его грехов»).
Некоторые «технические» ошибки в воспоминаниях Р. неизбежны. Например, его возмущение публикацией «Эдички» Лимонова в «Ковчеге». Вот как было дело. Я не рассказывал тогда о договоренности с соредактором Арвидом Кроном о том, что «решающий голос» попеременно будет то у него, то у меня… И 3-й номер как раз приходился на Крона; я мог спорить и спорил, полагая, что вполне хватит одной главы о феллации, сделанной негру лирическим – а также национальным – героем; но Крон хотел поместить вещь почти целиком. После же выхода номера в свет не мне было дезавуировать собственный журнал и его автора… Наконец, если вспомнить о пассажирах библейского ковчега… А потом приходили письма читательниц, благодарных за то, что о сексе говорится открыто… что теперь они не кажутся себе «чудовищами»…

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Douna Loup. L’embrasure – Дуна Лу. Амбразура

2010-09-29T03:18:00.000-07:00

Mercure de France, 2010. Роман (начало и конец).

Лесная роща велика, глубока, она вибрирует, живет и живит. В ней нечто от женщины, которая желает мужчину, но об этом молчит. Под платьем говорит она да, а во рту да потерялось; ее почва мягка, а по лицу она бьет колючками. Такова она, роща лесная. Всё дикое тут у себя дома. Она знает о своем свойстве притягивать исследователя, но не выказывает его; сок мощно течет под почвою, поднимается запахом и окутывает тебя мгновенно. Даже небо вверху не остается безразличным. Пусть она измята после дождя, – подобно женщинам, которые предпочитают сначала принять душ, пусть кипит она солнцем, – как те, которые обжигают проникших за входную дверь, – роща не отпускает никого невредимым. Ее глубокий подземный поток удержит частицу нашей субстанции. Она научит нас быть жаркими.
Я люблю здесь охотиться. Здесь пахнет лучше, чем всюду. Я люблю искать следы на листве, идти по лесной дороге и поднимать зверя. Тут лучше, чем в баре. Лучше флирта. Лучше женского пота. Я расходую положительную энергию. Я взваливаю себе на плечи груз крови и свежеумершей свободы А это получше, чем любая фантазия. Когда я выстрелил, косуля не ощутила наступленье конца. Ничего общего со скотиной, которая ждет, ждет – и умирает на бойне. Ничего общего с этими идиотками в баре, которые только и думают об очаровательном принце, но всем известно, что у них нет ничего ему подарить. Ожиданье скотины, запертой в стойлах, кормимой, чтоб умереть, скотины, у которой даже крови не стало в венах, настолько она прониклась предстоящим концом от электрического удара на конвейере; она растет, словно овощ эндивий, на [фальшивой] соломе, набросанной скотоводом. Я не против: нужно ведь есть эскалопы и тем семьям, где мужчины на охоту не ходят. Да я и не сравниваю. Есть зверь – и скот. Есть кровь для охотника, сгусток под тонкою кожей, – плод на чуть слышно треснувшейся веточке; и есть смесь витаминов – внутривенно, и мучные размолы – в глотку. Косуля, в которую я стреляю, знала прыжок и голод – под небом, не то, что скотина в стойле, ожидающая конца.
Вот почему я охочусь по субботам в лесу. Почему вечером я чувствую себя хорошо. И когда мы, мужчины, едем обратно, упав на сиденье автомобиля, пахнущее зверем, нам весело, и мы поем, кто что хочет.

[Таков герой романа в начале повествования, ведущегося писательницей от первого лица. Он безымянен, охотник, прост в общении с женщинами, с которыми, переспав, легко расстается. Карабины – его страсть. Он ходит еще стрелять в тире. И компания его тоже охотницкая. До тех пор, пока он не встречает Еву, чужестранку, пережившую войну где-то там – уж не в Сербии ли, спасшуюся от смерти и перешедшую нелегально границу, похоже, Швейцарии. Между ними начинаются отношения необычные, «брата и сестры»… идет метаморфоза: мужчина открывает измерение нежности, Ева изживает страх; по ее инициативе, они оба расстаются с оружием, он – с карабинами, а она – с револьвером… Охотник узнает о смерти старинного и старого уже друга, странного человека, «богоискателя». Они разыскивают его могилу. В руки охотника попадает завещанное наследство – тетради покойного друга, с которыми он не знает, что делать. После перипетий охотнику пора вернуться в городок, где он живет и работает. Он собирается на охоту, а заодно он решает похоронить в лесу тетради друга. Ева готовит ему снаряжение, карабин, набивает патроны…]

…Поищу уголок под дубом, какой ему самому показался бы. И действительно, чуть дальше виднеются дубы, я иду туда. Вот самый старый, нависший над остальными. Я думаю, это удачное место, настоящее зеленое святилище, место, которое уйдет из моей человеческой памяти, но ангелы вспомнят о нем. Поставив мешок и вынув тетради, я рою твердую землю. К счастью, я взял маленькую железную лопатку, а то бы не получилось. Когда ямка стала достаточно большой, я кладу в нее тетради. Они лежат молчаливо, я смотрю на них; потом беру одну и открываю наудачу. И читаю:
Книга Иова
Если, как всякое человеческое существо, я скрыл мои преступления,
Затаив мои ошибки в себе,
Ибо говор толпы меня испугал,
Ибо презренье семей меня ужаснуло;
Если я молчал, не открывая двери…
О, как же найти мне того, кто меня выслушает?

Я закрываю тетрадь и укладываю. Я говорю себе, что мне в самом деле следует почитать Библию. Слова, составленные Леандро, сейчас уйдут в темноту, но они останутся в глубине моей плоти, привет тебе, умерший друг; я хорошо утаптываю землю над тетрадями, вместе с семенами цветов, они могут весной прорасти. Я смотрю на крошечную могилу, отряхивая руки от пыли, я возвращаюсь на дорогу и тихо иду, я совсем незаметен теперь. Этой маленькой церемонией я, наверно, спугнул все живое вокруг. Ничего, у меня времени много.
Солнце теперь освещает поляны, туман окончательно разошелся.
Я думаю о мертвых, Ева о них говорит, что ими нужно заниматься. Я занимаюсь всяким мертвым зверем, которого я убил на охоте. Я несу его, разрезаю, храню, готовлю и ем.
А теперь я продвигаюсь вперед весь в поту, я взволнован. Я иду вперед, я знаю, что делаю на этой земле; я молюсь по-своему, – без меры и без морального вывода. Я испрашиваю благорасположения неба.
Вдруг почти перед собой я вижу оленя. Он идет ко мне спокойным шагом. Я застываю. Никогда я не видел его так близко. Огромного, с прекрасными рогами. Словно он не заметил меня, и однако он должен был увидеть меня, это ясно, его глаза смотрят доверчиво, я вскидываю ружье и целюсь, он приближается, и я стреляю в упор. Но в ответ тишина. Олень продолжает идти, он проходит мимо, не задевая. Я снова жму на гашетку. Щелкает сухо.
Ева не зарядила патроны. Во всем лесу только один человек, и это я.

Сергей Бычков. Освобождение от иллюзий

2010-09-26T08:03:00.000-07:00

М. : « Тетис Паблишн », 2010. 527 стр. с ил.

Опять погрузиться в 60-е годы, когда оппозиция советчине была общей, еще не произошла специализация на демократическую, церковную, национальные… когда письма Эшлимана и Якунина читались не менее жадно, чем стенограмма процесса Бродского и протесты генерала Григоренко. Новая книга историка Сергея Бычкова посвящена легендарному епископу Ермогену; тогда из разных слухов у меня составилось о нем представление как о герое, не подчинившемся кагебятам, даже прорывавшем время от времени их сложную железную паутину… И наконец, уморенном где-то в монастыре, – наподобие Максима Грека, которого, осужденного церковным начальством средних веков, братия «пытала дымом»…
Книга Бычкова возвращает к реальности советских лет. Епископ Ермоген (Голубев) был приговорен к расстрелу в 1931-м, год просидел смертником и затем отправлен в лагерь на 10 лет, из которого он был спустя 9 лет выпущен в ссылку умирающим. (В книге, кстати, воспроизводится справка об освобождении, подписанная опером Гулага Алксне, – помнится, был жижист Алкнес… родственники?) В 50-е годы он уже в Средней Азии и епископ, и действует самостоятельно, вплоть до строительства соборов в Ашхабаде и Ташкенте… Переведенный в Омск и затем в Калугу, он, в конце концов, уволен в 65-м: кагебята видели в нем лидера борьбы горстки епископов против манипуляции церковью, превращенную в орудие – контроля внутри страны и «борьбы за мир» и шпионажа за ее пределами… Поселенный в Жировицком монастыре (Украина), епископ Ермоген оставался самим собой: «…в монастыре собираются люди, которые под видом богомолья ведут антисоветские разговоры…», – сообщалось в рапорте. О его посетителях записывалось в специальный журнал. «Кольцо вокруг владыки Ермогена стягивалось, и жизненное пространство становилось всё уже», – пишет Бычков. В 1978-м епископ умер.
Историк Бычков рассказывает без драматизма, спокойно, давая документам говорить самим: «Решением Политбюро Поместный Собор был созван лишь год спустя [после смерти патриарха Алексия I] – в конце мая 1971 года ». Интересно узнать, что политбюро созывало и церковные соборы… И не из выпускников ли философского ф-та (кафедра атеизма) кто-то реферировал доклад Куроедова в ЦК, согласованный с гебистом Цвигуном? В нем отклонялась кандидатура Никодима в патриархи: «…он слишком молод… митрополит Никодим, являясь активным, волевым архиереем, может произвести ломку сложившейся внутренней жизни Церкви и способствовать ее активизации». Тогда был назначен Пимен, а Никодим умер от инфаркта на приеме у Папы Римского Иоанна-Павла I… Вот еще отзыв «уполномоченного» о Никодиме: он стремится к пышности богослужения, «чтобы всем этим оглушить верующих и возбудить у них благоговение на грани галлюцинации».
Читая Бычкова, иногда можно заглянуть в «жизнь патриаршего двора» с ее пружинами и ужимками… Таинственна судьба Данилы Остапова (1894-1978), почти полвека бывшего секретарем патриарха Алексия I (интересовавшего меня по личным причинам, поскольку мой дедушка Федор Сергеич служил у него камердинером, когда тот студенчествовал в академии Троице-Сергиевской лавры…) По смерти Алексия Остаповы пали: Данила был арестован, а его сын Алексей скончался из-за операции аппендицита (возможно, все тот же «советский аппендицит», от которого умерли Фрунзе и – в далеком Париже – сын Троцкого…)
«Остапов говорил также, – рапортовал митр. Алексий (будущий патриарх), – что…даже Владимир Родзянко со своими передачами по Би-Би-Си, и тот прислал письмо патриарху с извинениями, что чересчур много наговорил… Придя в Совет, он сказал : « Прежде всего я передаю обещанное – копию письма Родзянко. Мы получили его по почте обычным порядком, на конверте имеется почтовый штемпель. А теперь о Ермогене…»
Книга Бычкова состоит из подробного очерка жизни еп. Гермогена и массы фактического материала, – биографий духовенства, документов и стенограмм. Заодно можно узнать, что в Киргизии есть город Кант и что «широкой борьбы за мир» епископ там не вел... но рукоположил «математика Ивакина-Тревогина во священника»… – Это из рапортов «уполномоченного», который однажды указал «нерв проблемы»: «Советский народ живет, работает… под мудрым руководством к. партии и сов. правительства. Ермоген в своих выступлениях перед богомольцами упорно проповедует мудрость Бога [заглавную букву поставил тут, надо думать, Бычков], поясняя, что все люди рождаются несовершенными и мудрость дается только Богом…он пишет: "Мы молимся, чтобы Господь послал мудрость нашим властям"…» И ведь послал! Но, похоже, не всю…
А уж священники у этого Ермогена… «3. Священник Александр Мельник. …Будучи священником в г. Ростове-на-Дону, принимал у себя на квартире нелегально корреспондента буржуазной французской газеты «Монд». В этом году [1959] служил в кафедральном соборе в г. Ташкенте, где неофициально повстречался и беседовал с футболистами Финляндии… 5. Священник Александр Теркмесс. Стрелочник ж.д. в буржуазной Эстонии…»
Вообще писания кагебят той эпохи не лишены колорита. Да и в рапортах митр. Алексия, будущего патриарха, есть изюминки (1968): «…епископ Феодосий… якобы лет 10 тому назад он обратился к патриарху к предложением подготовить учебник Закона Божия для руководителей партии и правительства, ибо, по его мнению, плохое отношение к церкви проистекает из-за того, что правительство не знает Закона Божия…» А ведь жаль, что не подготовили!
Кое-какие сведения другого рода всплывают в разных биографиях. Священник Николай Трубецкой (1907-1978) свидетельствовал, что митрополит Сергий (Воскресенский) был расстрелян в Латвии партизанами, переодетыми в немецкую форму. «Об этом ему рассказал партизан – участник расстрела, также отбывавший лагерный срок в Инте», где сидел и Трубецкой, приговоренный в 44-м к 10 годам.
Название книги отсылает ко временам Бальзака и Диккенса… Но иллюзии тут другого рода – на либерализацию тоталитаризма…

Русские неправительственные организации в Париже

2010-07-12T14:50:00.000-07:00

чтобы увеличить картинку, нажмите на нее курсором

Презентация альманаха "Paris, пари!" 25 июня в Париже

2010-06-28T06:44:00.000-07:00

Чтобы увеличить картинку, нажмите на нее курсором

Николай Боков рассказывает о возникновении книги...

(слева направо): читает Владимир Загреба... Андрей Лебедев, Анечка с РФИ, Леся Тышковская...

Виталий Амурский, Леся Тышковская

Владимир Загреба, Михаил Бараш, Ара Мусаян

Книга продается в магазинах Editeurs Réunis (11 rue de la Montagne Sainte Geneviève) и Дом книги (91 rue Saint Honoré)

Ее можно заказать по интернету: тут

Николай Головихин: новый фильм

2010-06-17T04:08:00.000-07:00

чтобы увеличить картинку, нажмите на нее курсором

Festival Vsevolod Nekrassov le 27 mars 2010 à Moscou

2010-03-21T04:45:00.000-07:00

Thanks to kritmassa

Парижские тусовки

2010-03-13T05:37:00.000-08:00

в движении

Петров-Гладкий и его картины

2010-02-23T09:47:00.000-08:00

Владимир Сычев, фотограф истории

2010-02-07T07:39:00.000-08:00

Владимир Загреба: новая книжка, и совсем другая…

Ее особенность: писатель заметил существование читателя. Он рассказывает события, имевшие место, пронзившие память, оставшиеся в крови. Он не ищет сочувствия, но ему не противен дружелюбный внимательный взгляд.
Речь идет о тех временах, когда доктор Загреба работал, как вол. Согнувшись под грузом ответственности. Разгибаясь между операциями.
И теперь, наконец, он может разгрузиться рассказом, за которым читатель следит внимательно, затаив иногда дыхание.

Владимир Сычёв застал нас за разговором и, как говорят французы иронически-пышно, обессмертил.

Олег Целков: свободный художник и человек

2009-12-23T14:27:00.001-08:00

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Nicolas Bokov à Bailleul: les 21 et 22 novembre

2009-11-03T08:45:00.000-08:00

pour agrandir cliquer sur l'image

Tatiana Kuindji, soprano et Irina Kataeva-Aimard, piano

2009-10-27T13:17:00.000-07:00

Concert mémorable à The Scots Kirk / Paris
Messiaen. Poèmes pour Mi
Rachmaninov. Romances op. 38 (avec, pour la première fois, "Une Prière" et "Gloire à Dieu" inconcévables à l'époque stalinienne)

Петр Егорович Патрушев Patrushev

2009-10-15T12:36:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Сергей Юрьенен, он же Фран-тирер

2009-09-21T07:07:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Владимир Сычев вспоминает и размышляет

2009-09-21T06:51:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Nicolas Bokov. Celsius et la Mort. Ed. Franc-Tireur USA

2009-07-16T14:08:00.000-07:00

Пробиваясь к реальности.

Correspondance avec machines

2009-02-27T14:42:00.000-08:00

Vladimir Zagreba Владимир Загреба член французского ПЕН-клуба

2008-06-26T11:22:00.000-07:00

Чтобы увеличить изображение, нажмите на него курсором

Событие было отмечено обедом в ресторане "У Фонтана" в 11 районе... Слева направо: Ромен Слокомб, фотограф и автор романа "Комплексная Лолита", издатель Стефан Бельфон, Николай Боков, Владимир Загреба. Фото Каролины.

Материалы к словарю зарубежных писателей

2008-05-06T07:30:00.000-07:00

изд. "Литературный Европеец", Франкфурт.

Журнал "Мосты" в парижском "Глаголе"

2008-04-22T07:51:00.000-07:00

Поет Леся Тышковская

Читает Владимир Батшев

Читает Владимир Загреба

Два стихотворения
читает Кристина Зейтунян-Белоус

Кулисы литературы: Батшев и Мусаян 1

Журнал "Мосты" в Париже

2008-04-17T08:45:00.000-07:00

Дом русской книги (91, rue Saint-Honoré, Paris 1°) 16 апреля 08

В многочисленном собрании мы заметили таких видных деятелей парижской диаспоры, как Мария Розанова-Синявская, Рене Герра, Елена Менегальдо, Владимир Марамзин, Валентин Самарин-Тиль, Виталий Стацинский, Николай Дронников, Кристина Зейтунян-Белоус, Анна Лоран, Мари-Клод Тебо, Робер Жиро, Галина и Саша Аккерман, Михаил Богатырев, Валентина Кошкарян, Арвид Крон...
Александр Арбат прочел отрывок из книги Синявского "Спокойной ночи!" С чтением прозы выступил Владимир Марамзин. Ара Мусаян предложил публике маленькое эссе "Синявский и Цыпкин". Николай Боков прочел две странички из только что вышедшего двухтомника (изд. "Дятловы Горы", Нижний Новгород). Собрание приветствовал Вадим Нечаев.

Выступает Владимир Батшев, справа от него Вадим Нечаев

Всего лишь часть слушателей, видимая вашему корреспонденту

Виталий Амурский читает стихотворение

Владимир Загреба ("А с Филимоном как же?" -- "Мосты" №14)

Владимир Батшев и Галина Чистякова в Париже

2008-04-17T08:11:00.000-07:00

Главный Редактор журнала "Мосты" (Франкфурт-на-Майне), Директор издательства "Литературный Европеец" Владимир Батшев с супругой прибыли в Париж для литературных встреч...

100 лет пребыванию Осипа Мандельштама в Париже

2008-04-01T09:53:00.000-07:00

Конференц-зал магазина Editeurs Réunis, 17 марта 2008
Вечеринка с докладами и дружескими стаканчиками
Михаил Селиверстов, Николай Боков, Татьяна Викторофф,
Ольга Каминская, Павел Нерлер, Анна Лоран, Игорь Преловский, Никита А. Струве

Уже нас меньше...

Олег Кривуля, Кира Сапгир, Николай Боков, Игорь Преловский

Lucien Suel

2008-03-25T14:26:00.000-07:00

à l'espace Landovsky de Boulogne-Billancourt

Двухтомник Николая Бокова

2008-03-16T12:51:00.000-07:00

В издательстве "Дятловы горы" Нижний Новгород
Главный редактор издательства -- Игорь Преловский

В Париже книга продается в магазинах
Editeurs Réunis. 11, rue de la Montagne Ste-Geneviève Paris 5°. tél. 01 4354 7446
Дом русской книги. 91, rue Saint-Honoré Paris 1° tél. 01 4271 4491

Марина Адамович в Париже

2007-08-24T03:03:00.000-07:00

редактор "Нового Журнала" в Нью-Йорке

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Москва-Париж 1960-2000: Свободное Искусство

2007-03-20T08:19:00.000-07:00

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Умер Аббат Пьер

2007-01-25T07:52:00.000-08:00

Прощание с ним состоялось вчера в среду, 24 января в церкви военного госпиталя Валь де Грас в Париже.

Подробнее об этом и обо всем вокруг этого.

Журнал "Зеркало" 27

2006-12-08T03:47:00.000-08:00

Впервые полный текст "На улице, в Париже" Николая Бокова.
Пленительна широта и свобода журнала, выходящего в Иерусалиме: повесть Бокова полна христианских аллюзий.

Проза недавно скончавшегося Александра Гольдштейна, в которой вдруг слышится эхо Андрея Белого, приятное, как Чайковский или Бетховен, прозвучавшие в Малере.
Воспоминания о нем друзей. Жена Ирина пишет, "пропитавшись" его стилем, и начинаешь взволнованно понимать, насколько полно близость душ продолжает плотское единство супругов.

Наум Вайман публикует летопись "тусовок" в Иерусалиме и Москве 1997-8 годов, где участвует Гольдштейн, но и не только он. Его описания меня успокоили: признаться, я думал, что мне не хватает общения с коллегами, но теперь показалось, что Бог меня хранил от жестокостей литературного соперничества и разгула. От опасности ожесточения, которое помогает, по-видимому, жить и зарабатывать, но уменьшает шансы на жизнь текста после смерти автора: ирония и насмешки погибают вслед за злобою дня.
Но разок прочитать интересно и поучительно.

Стихи патриарха Гробмана полны сожалений о невозможности длительного оргазма.

Наконец, А.Недель публикует перевод из французского философа Жана-Люка Мариона "Эротический феномен", приложившего структурализм к любовной встрече тел.

Сороковой день Анны Политковской

2006-11-07T06:39:00.000-08:00

Панихида 15 ноября в 19.00
в соборе Александра Невского
12, rue Daru, Paris 8ème M°Ternes

«Русская Мысль» Колупана отказалась опубликовать это объявление бесплатно, тем самым подтвердив свою политическую и экономическую принадлежность. Будем надеяться, что утрата газетой свободы не окончательная и что Колупан вскоре пойдет в то место, откуда пришел.

Вечер памяти писателя Александра Гольдштейна

2006-10-24T07:10:00.000-07:00

Вечер состоится 26 октября 2006 года в 19.00 по адресу:
Бейт-Левик, ул. Дов Хоз 30, Тель-Авив (между ул. Бен-Иегуда и Дизенгоф).

Уход Гольдштейна из жизни - огромная потеря для всех нас.
Писатели такого уровня - это редкость для любого общества, для нас же в
особенности.

Александр Гольдштейн родился как писатель в Тель-Авиве, собственно, он и видел себя средиземноморским автором, а нашу литературу полагал особым фактором средиземноморского пространства не только в плане географическом, но и глобальном.

На вечере мы услышим писателей Зеэва Бар-Селу, Наума Ваймана, Михаила
Гробмана, Анну Исакову, Майю Каганскую, Якова Шауса, Евгения Штейнера,
Михаила Юдсона. И с этих выступлений начнется, как всегда бывает, новая жизнь
Александра Гольдштейна. Говоря о Гольдштейне как о ярком представителе актуальной культуры, мы также коснемся проблем взаимоотношений русско-еврейской и
израильской культур и тенденций современной литературы.

Будет показан фильм Алисы и Саши Найманов "Омоним".

Состоится презентация 27-го номера журнала "Зеркало", посвященного
Александру Гольдштейну, в котором опубликованы фрагменты его последней книги "Спокойные поля".

Ведущая - главный редактор журнала "Зеркало" Ирина Врубель-Голубкина.
Вечер проходит при поддержке Министерства абсорбции, тель-авивского
городского отдела абсорбции, книжного магазина "Дон-Кихот" и газеты
"Вести".

А.Н.Островский на французской сцене

2006-09-28T10:54:00.000-07:00

Сей приятный сюрприз имел место в театре Женвилье (Gennevilliers), городке, примыкающем к Парижу с северо-востока, неподалеку от Сен-Дени.

Бернар Собель (Bernard Sobel) поставил "Таланты и поклонники" без особенного насилия над пьесой. Нынешние же режиссеры чаще "ставят себя", пользуясь произведениями умерших авторов как сырым материалом. После десятиминутной заминки (быть может, по вине или желанию самого Александра Николаевича) пьеса вдруг прорвалась и пошла. А я уже было затосковал, как на уроках литературы в московской школе 60-х, когда мы изучали "Грозу" по Добролюбову.

Зрители терпеливо переносили изобилие уменьшительных имен, полных оттенков для русофона, иной раз сладчайших, всех этих Васей и Саш, которые вдруг делаются Саньками, Александрами и тдп. Перевод пьесы сделал всё более известный Андре Маркович (André Markowicz), поставивший задачу максимально приблизить русский оригинал к переводу. И уже на славу поработавший над Достоевским.

Поразительно, сколько в Островском Чехова! То есть, конечно, наоборот. И юная неподкупная провинциальная актриса Негина (Chloe Réjon), предки которой потеряли где-то букву "о" (и, кажется, насовсем), уехавшая в конце концов в Москву (может быть, потому, что у нее нет сестер, и она у матери одна). И Великатов (Eric Caruso), предприниматель и миллионер, будущий Тригорин. И суфлер Нароков (Jacques Pieiller), несомненный Калхас... все, все в ком-нибудь да перевоплотились.

Впрочем, может статься, постановки Чехова на Западе отбросили свое отражение на постановки русских пьес. Островского пришлось тоже осовременить. Минимум декораций. А если они есть, как паровоз в последнем действии, то он вырезан по-шекспировски из фанеры. Однако он пыхтит и пускает пар по-настоящему. Так одолевается присущий жанру театра китч.

Нет ли у постановки социальной задачи? Этот вопрос мы задавали себе, слушая призывы Мелузова (Vincent Minne), студента и жениха Негиной, к бедной честности и честной бедности. Пьесу в защиту целомудрия в шоу бизнесе, протестующую против засилья "сексократии". Только театр на субсидии может ныне ставить пьесу, в которой 13 действующих лиц. Есть перекличка с нынешним постоянным (и лицемерным) напоминанием о "многомиллиардном долге соцстрахования" во Франции (банкам). Вот и призыв к воздержанию, осуществляемый благородными средствами искусства, как нельзя более кстати.

Другая мораль пьесы в том, что наличие таланта оправдывает всё. И отъезд талантливой Хлои Режон в Москву может восприниматься намеком на бегство талантливой французской молодежи в США. И неудивительно: Франция стала страной доходных домов и их владельцев, скучных тусклых рантье. Правительство им подстать.

Пьеса может дать пищу и любителям аналитического толкования литературы. Героиню зовут Александра Николаевна, как и самого драматурга (переодевшегося по какой-то причине женщиной). Ее фамилия [О]Негина, – и лучше не открывать эту дверь, за которой теснятся тысячи домыслов и гипотез...

Маркович перевел название как "Don, mécènes et adorateurs". На городских афишах запятую пропустили и напечатали второе слово с большой буквы, и смысл получился близкий к "Дон Меценат и обожатели". Пьесу я смотрел в компании с поэтами СЛАМа Римой Декло и Лаки Стар; сей последний сказал, что, на его взгляд, пьеса несколько хаотична. Захотелось упрекнуть его в картезианстве, но вспомнил, что он из Квебека.

Зал театра вмещает 370 человек, зрителей было меньше половины. Для буднего вечера это немало, тем более для пьесы, идущей 2 с половиной часа без антракта.
Спектакль выпущен в январе этого года, шел месяц, а теперь возобновлен на неделю перед гастролями по Франции.

Дождливый август в Шартре

2006-08-17T11:54:00.000-07:00

Предвкушал: сделаю снимки избранных мест, или попросту понравившиеся, и затем так легко и приятно будет о них написать. Оказывается, у наглядности есть свое "сопротивление материала". Результат обещает быть другим.

Писать о том, что видишь, совсем другой жанр, чем писание о вспоминаемом. Словно и так все ясно, и рассказывать нечего. Подобно пояснениям учителя перед картой, – добавить пару восторгов для увлечения ленивых учеников, и достаточно. Учителя должны бы уметь хорошо писать по "фотографиям".
В Шартре я хотел поселиться в 94-м, и предпринимал к тому шаги. В октябре того года провел здесь незабываемую неделю, изучая собор. Если и жить здесь, то, конечно, ради него. В остальном существовать труднее: это город людей зажиточных и коренных, бедняков не замечающих (нет даже ночлежки, что ныне большая редкость во Франции, проработанной христианством аббата Пьера). Недалеко и Нормандия, где на здравствуйте чужака отвечают неопределенной улыбкой.
Присутствие собора всё искупает и исправляет. Стоит заметить его шпили, и повседневности как не бывало. Готический порыв влечет за собой ввысь. Будучи совсем рядом, он не подавляет. Может быть, потому, что все эти сотни тысяч камней прошли через руки людей?
Камень хранит память о намерениях. Выше человеческого роста цоколи колонн (внутри собора!) св. Петра в Риме внушают: ты мал и ничтожен. Ты здесь ковыляющий муравей. Задание, данное архитектору, очевидно: триумф империи власти (сошлись вдруг три почти синонима...)

Замысел Шартра древнее Возрождения, его не пересиливает северная башня-колокольня, законченная в XV веке (в Ренессансе много жестокого: гедонизм не понимает жертвенности и жертвы, чувственность не слышит криков страдания, наслаждение алчно).
Пониманье симметрии иное, чем наше: достаточно симметричности "общей", того, что стоят рядом две колокольни на юг и на север от оси. Точное повторение почти барочною башнею Жана де Боса древней романской, южной, было бы обеднением: насколько же интереснее новая, сложная! Две разные башни лучше, чем одинаковые. Поговорим о симметрии вечером, в темноте.

Текущий ремонт и веяние времени привносят в собор новые элементы, поначалу чужие. Утварь и убранство алтарного пространства под средокрестьем, например, изготовленное недавно мастером Гуджи (Амашукели): трон епископа, сиденья священников, главный престол. Их "дух", "настроение" уже другие, они сродни раскраске хоров под "штук" и ложно (?) классической Деве Марии XVIII века (парижский скульптор Бридан). Аналой с четырьмя эмблемами евангелистов (лев, орел...) и совсем китч. "Будем считать это красивым." Терпение, критики: время облагородит новинки, накинет патину. Так и пустоватую голову седины делают почтенной и трогательной.

Сделанные под старину скульптуры отличимы, если заранее знать и внимательно рассматривать. На помещенном выше снимке, например, новинка – слева от тонкой колонны, а справа три старые. Насколько древние, трудно сказать. Собственно, старые оригиналы сохранились, но их, гибнущих от загрязнения, перенесли в помещение. А вместо пострадавших изготовлены из свежего камня если не копии, то "по мотивам" (и больше того: лик скульптуры, о которой я говорю, отдаленно похож на известную фотографию св. Терезы из Лизье ...) Таких новеньких старичков шесть среди знаменитых скульптур-колонн западного фасада. Возникла было дискуссия о том, где кончается реставрация и начинается подделка, но исчезла в песках ученых изданий.

Свежесть, юность восьмисотлетнего камня и силуэта. Помыслим по-средневековому: есть мир эссенций и мир видимости. Сей последний занимает собою всё, и однако он лишь тонкая пленка, маковая росинка... Чему обязан собор "видимостью" другой, полной вдохновения и жизни? Бывает ли видимость разного качества? Или эта "дверь" устроена иначе и лучше, чем многие другие? Для священного действа избрана видимость хлеба и вина, а не какая-нибудь еще. Цветок в руке Будды тоже на подходящем месте.

Северный портал блистает, очищенный от грязи и копоти лазером. В митре св. Потенций, легендарный епископ эпохи римлян, когда Шартр назывался Автрикум (Autricum). Он обратил в христианство милую св. Модесту, здесь стоящую рядом с ним. Отец ее, губернатор Квириний, взбешенный, бросил и дочь, и епископа в колодец Святых Сильных, находящийся в крипте...

Главный, западный фасад в очистке не нуждается: здесь идет доброкачественная химическая реакция, в нее вступают намоченный дождем камень и содержащаяся в воздухе углекислота и образуют твердое прозрачное покрытие. Лучшей защиты не изобрести, а здесь она возникает естественным путем. За несколько веков фасад покрыла "алмазная пленка".

Здесь был коронован Генрих IV в 1594-м, единственный французский король (обычно это происходило в Реймском соборе). Тот самый, якобы сказавший "Париж стоит мессы" и перешедший из протестантов в католичество. Он симпатичен своим добродушием (почти немыслимой в политике незлопамятностью к противникам), неудачной семейной жизнью, Нантским эдиктом, прекратившим религиозные гражданские войны и, наконец, смертью от удара ножом, после десятка неудавшихся покушений.

В Шартре он был коронован, но сначала его осаждал 19 апреля 1591. Город сдался после единственного пушечного выстрела. Но непростого: ядро разбило статую одного из 16 иудейских царей на западном фасаде (другие считают, что тут стоят французские короли, а иудейские – на северной стороне); на снимке видно несколько их. Шартр запер ворота перед «королем Наварры» по приказу церковных властей, поскольку в марте Генрих был отлучен от церкви Папою Григорием XIV (давшим свое имя новому календарю и распеву). И еще была жива память об осаде 1568 года, когда принц де Конде, протестант, обещал разорить всё и вся до тла.

Каменный король был сбит, а три года спустя коронован живой... Хочется поговорить о совпадении, о Провидении, о книге мировой истории. Другие будут лениво возражать, зовя на помощь «случайность». Впрочем, Юнг оставил примиряющий научный термин акаузальная синхронность, внепричинная одновременность.
Пока оба события не произошли, трудно было говорить о чем-то особенном. А потом можно. Ах, вот еще: Генриха III тоже убили, в 1589-м, из-за союзничества с будущим IV-м.

Место на фасаде пустовало до XIX века. Под влиянием интереса англичан к готике и французы, вернувшиеся из эмиграции, прекратили над ней насмехаться (само слово иронически обозначало искусство варваров, кочевников готов) и начали реставрировать). И на фасаде поставили новенького «царя» (четвертый считая слева).

Есть, однако, неизлечимо больные скульптуры. Необъяснимо, подобно людям: иные болеют, а другие живут. Камень другого незабываемого сооружения, Амьенского собора в Пикардии, поражается изнутри: стоит чуть поцарапать черную поверхность скульптуры, как из нее сыпется в порошок превратившийся ракушечник.

Девятнадцатый век, его реставрация иной раз более уязвима, чем пережившие века оригиналы.

Несмотря на эти язвы (хотя как на них не смотреть? а ведь страшно), Шартрский – самый сохранивший собор во Франции. Правда, в 1794 году администратор дистрикта предложил снести собор, слишком "подавляющий республиканский город". Предложение граждане отклонили, не зная, что делать с камнем, и ограничились тем, что сняли свинцовую крышу и колокола. Крышу, впрочем, восстановили три года спустя, а после Конкордата 1801 собор был возвращен церкви.

Свинцовая крыша погибла-таки во время пожара 1836 г. вместе с деревянными стропилами. Гюго печалился тогда о соборе. Вскоре возвели металлические стропила и покрыли медью, удачно позелевшей и вполне сочетавшейся с камнем.

Витражи все уцелели, а теперь многие и отмыты (в отличие от парижской Нотр-Дам, где витражи, почерневшие, как ни странно, задолго до изобретения автомобиля и непроницаемые для света, уничтожены в середине XVIII века под руководством мастера Пьера Ле Вьей). Тут есть крипта, лабиринт, всё. Хранится "рубашка Девы Марии", обследованная во время той же революции и оказавшаяся "отрезом восточной ткани" приблизительно XII века.

Витражи поражает эррозия: в стекле образуются миллионы микроскопических отверстий, словно выпадают частички, и оно мутнеет, краски, кроме знаменитого "голубого шартреского", чернеют. Реставрация состоит в наполнении миллионов канальцев прозрачной смолой, твердеющей на воздухе.

Город и окрестности всегда оставался оплотом католицизма. Ватиканский собор 1961-63 латынь упразднил, и это стало главной причиной откола "старообрядцев", желавших сохранить богослужение по-латински. Они ушли с епископом Лефевром, в конце концов, отлученным. Теперь, спустя десять лет после его смерти, после частичного возвращения латыни, большинство воссоединилось с главенствующей церковью. Но движение не исчезло, они имеют своих епископов, семинарию, церкви. И, подобно православным, предупреждают: на богослужении вы присутствовать можете, но причащаться нельзя.

Погрузиться в атмосферу собора, изредка вслушиваясь в обязательные восклицания, в привычный смысл. Разумеется, уже давно проповеди не говорятся "с кафедры", снабженной "абасоном", крышей над головой проповедника, должной направлять звук голоса вниз, к сидящим в нефе (в русский успел войти "абажур", направляющий вниз свет). Она видна с правой стороны, а над нею – орган, расположенный на южной стене нефа, а не под западной розой, как это обычно бывает. Священник говорит с подиума (выполняющего роль солеи), через микрофон. У него есть и на груди микрофончик, транслирующий речь во время возношения даров.

Ближе к нартексу, – в знаменитой бургундской церкви Везле это еще отдельный притвор-вестибюль, а здесь объединен с нефом, – атмосфера теряет в сакральности. Входят, выходят, одиночки и семьи, собираются с духом, к полутьме привыкают. Некоторые сидят спиною к священнодейству, рассматривая витражи западных высоких окон и розы.

Здесь когда-то и спали, как во многих больших церквях для паломников. В Шартр приходили семьями, тысячи. Пол собора имеет наклон к главному входу (перепад с трансептом 1,1 м), к западным вратам, для удобства мытья. Как ни странно, современные историки церкви многого не понимают. Даниэль-Ропс (†1965), например, мишень антисемитских аллюзий Мориака и автор великолепных девяти томов истории церкви, написанных с жаром. В постановлении лиможского епископа VIII века, запрещающего совокупление в храме, он видит свидетельство распущенности "темного времени". Но всё проще, как часто бывает: паломничество совершали семьями, в церквях ночевать было делом обычным (тогда говорили pernocter), и иные продолжали и тут семейную жизнь (и я не удивился б, если открылось бы какое-нибудь поверье о преимуществе зачатия в храме... Священное связано с сексом, ничего не попишешь. Вплоть до комичного: в России женщины из народа придают особое значение исповеди, если удастся исповедоваться... не надев нижнего белья!)

Крестный ход по случаю Успенья... (по-французски Assomption, от латинского adsumere: Филипп Соллерс посвятил ему почти структуралистский этюд... Двадцатилетней давности книжка попала мне в руки накануне праздника: как не прочесть, отозвавшись на совпадение?) Крестный ход шел через старую часть города, распевая песнопения, обычно слышимые в Лурде. Кресты на туниках несущих статую Девы Марии напоминают мальтийские, но это не они; и это не рыцари, а послушники братства св. Поля Шартрского. За ними шли сестры ордена; их призвание – сопровождать больных паломников в Лурд.

Однажды возникнув, ничего не исчезает. Теперь не стало здесь масс миллионов, ни сотен тысяч, как когда-то. Достаточно просто сотен для сохранения формы. Отношений, отлившихся в форму. И мне находится место, несмотря на громоздкость инвалидного кресла. Неотъемлемая часть христианской доктрины нас защищает. Нами живет. Нищим есть место, хотя в Нормандии попадаются напоминания о запрещении нищенства, отлитые в чугуне!

Из процессии нам делает пригласительный жест пара, тоже везущая инвалидное кресло. Идите к нам, с нами! Как бы там ни кашляли в темноте радио поклонники Ницше (Бог умер, и все такое), у меня есть практический аргумент в защиту церкви, так сказать, материальный. Это единственное место, куда можно с инвалидным креслом войти, не испросив предварительно согласия. Да, в других местах, например, в ресторане, согласие обычно дают (помнится, в "Золотом карпе" на берегу Марны нам отказали... и кто бы подумал: через год они, разорившись, закрылись).

Впрочем, и в Макдональдс можно войти без предварительного объяснения. Когда знакомый с презрительной миной сноба выслушивает мое приглашение, переспрашивая: куда-куда? ну, нет, дорогой, туда мы не ходим, – это не вредит моей симпатии к заморской закусочной. Места, куда мы можем пойти, дорогие друзья господа, считанны...

Впрочем, среди нищих есть и просто преступники, вроде этого типа. Гундосый, жирно смеющийся. Однажды я видел его на вокзале обчищающим карманы пьяного клошара. Он заставлял работать на себя нищенку Монику, куда-то девшуюся с тех пор. А он процветает. Но есть и другие, более отвечающие русскому идеалу "несчастного". Этот Ив, например, распевающий псалмы при входе, любящий поболтать и посетовать на трудности жизни. Жизнь как жизнь. Могла б быть и лучше. Слава Богу, не хуже. Там повсюду война. А во Франции нет. Правда, что нас ждет – мы не знаем. А что касается Моники, уточняет Ив, то ее увез в Ман ее сожитель и эксплуататор Франк...

Сетовать как-то неловко, стоит поднять глаза на ученых древности, безмолвно сидящих за своими столами. Грамматик Донат, Пифагор. А вот Аристотель...

По окончании мессы вышел молодой человек большого роста (епископского, я бы сказал: пастыри обычно крупные, представительные мужчины; таких Бог любит) и позвал добровольцев на уборку крипты после ремонта. Я откликнулся: вот возможность снова попасть в труднодоступные места, вступить в общение с людьми собора.

Однажды я пытался уже это сделать: в 94, когда учредил экскурсию по собору на редком языке (русском) и пытался стать штатным экскурсоводом. У меня была важная рекомендация, от Монсиньора Клода, викария епископа Эврё, соседнего с Шартром диосеза. Ее оказалось недостаточно. Да и русских в Шартре бывает немного. События жизни понесли меня к другим берегам.

Мы разбирали завалы старых подсвечников, кусков пасхальных свечей прошлых лет, сломанных стульев и прочего хлама. Мы – то есть три женщины и двое мужчин, все пожилые. Спустя час появились четверо юношей и одна девушка. Я разъединял старые низенькие стулья, на них встают на колени молиться. Под сиденьем пропущены рейки, к ним привинчены стулья. Четыре стула: чтобы предохранить, надо думать, от кражи. Но это не только в Нормандии, хотя здесь мне случилось уйти после приходского обеда без обновки, а именно, кепи, гвоздя моего костюма... Шартр еще не Нормандия, но она недалеко. Викинги во главе с неким Роллоном тщились его обобрать в IX веке (а может быть, хотели Киев построить...), но епископ Гансельм вышел на стену с "Рубашечкой Девы Марии", и те в ужасе убежали.

Я пошел посмотреть особые "точки", описываемые в "эзотерических" сочинениях о соборе. Колонны, поддерживающие "изголовье" собора в крипте Любена, ибо тут обрывается каменный холм и начинается спуск к реке Ёр. Единственный холм на равнинах Ля Бос; на нем стояло святилище еще вездесущих друидов, а потом христиане стали строить свои. Местное археологическое общество считает, что нынешний собор XIII века – седьмой по счету.

Край скалы виден, можно следить за ее состоянием, хотя и неясно, что делать, если б она далу трещину? Поползла б?

Впрочем, если колонна стоит восемь веков, почему ей не простоять еще столько же. Есть предсказание, чей источник я пока не нашел, соединяющее судьбу собора и Франции: она погибнет, когда погибнет собор. И столп выглядит совсем по-другому: на нем держится Франция... И я смотрю на него.

Неподалеку, там же в крипте – еще одно священное место, на этот раз в каком-то "мифологенном" смысле дополненье столпа, а именно, колодец Святых Сильных, и он глубины невозможной, с блеском далекой воды. В него однажды упал отрок с необычайно красивым голосом, и горожане взмолились, прося вернуть его в храм. Вода поднялась и вынесла певца из пучины! Вот ведь местный вариант Ариона.

На заляпанной цементом строительной тачке я возил "экс-вото" – мраморные таблички со словами благодарности за исполненье молитвы, за спасение, выздоровление, сохранение жизни. Им полагается быть прибитыми внутри церкви к стенам, и там они и были (а во многих церквях покрывают стены до потолка), пока кто-то не решил, что это совсем ни к чему: во-первых, обычай постепенно вышел из употребления, недавние даты на них редки, и это может сеять ненужную мысль о прекращеньи чудес и знаков внимания неба.

(21x29 cм)

Трогательные сотни табличек. Сотни "священных сердец": паломники их покупали и вешали вблизи "черной Девы Марии", статуи черного цвета, которую легенда хотела бы возвести всё к тем же мудрым друидам, поклонявшимся "деве, должной родить" задолго до Девы Марии...

(5х8 см)

Но была и многозначительная находка: освященные "камни престола", плоские, почти квадратные, с пятью крестами (раны Христа), в центре и по углам. Без такого камня самый престол теряет всякую священность. Правда, нужны еще мощи мучеников под камень. Один был особенный: из черного сланца. Пластинами иссиня-черного цвета еще кроют постройки, обычно старые. Пять крестов (один с уголком отломился) гравированы под мальтийские. Вот приглашенье к исследованию. Откуда он здесь, в соборе, кем привезен, привнесен, несомненно, древнейший. И теперь положен в крипте. Еще жив старинный закон: ничто освященное не должно вернуться в мир, выйти за стены храма. И потому сохранились древние богослужебные книги: их уничтожить нельзя, а только сложить в особую комнату-могилу.

(28 х 35 см)

С наступлением темноты начинают гудеть лазерные установки, выдвинувшись из окон близлежащего домика. Под музыку Гайдна лучи бросают мозаику цвета на фасад, пока не возникает легко узнаваемый всеми витраж Девы Марии, располагающийся в южной части хоров, в самом начале галереи. В витраже есть калиброванное отверстие, и если 15 августа солнечный день, луч света окрашивает розовым скульптурную сцену Рождества, из тех, что установлены в нишах стены хоров. (Теперь витраж вынут для реставрации).

Лазерное раскрашивание в моде. Начавшись в Париже уже давно, продолжившись в Амьене, теперь оно в Шартре. Интересно, конечно, придти посмотреть хотя бы однажды. Вслед за Вьёле-ле-Дюком, несравненным знатоком средневековья, установившим себе памятник на крыше Нотр-Дам (апостол Фома, обернувшись, смотрит на шпиль, руку держа козырьком; его лица не видно зрителям на земле, а оно – портрет реставратора; я знаю, впрочем, место внизу, откуда можно видеть лицо скульптуры в бинокль), – так вот, вслед за авторитетным Вьёле-ле-Дюком, на основании следов позолоты стали считать, что соборы в средние века интенсивно раскрашивали. Есть и свидетельство армянского патриарха XV века. Картина Фуке. Но все-таки неужели до такой степени...

И не только собор, но и епископский дворец, ныне музей живописи и скульптуры, тоже преображен лучами, и мы бродим по саду, испещренные буквами,

среди ползущих по земле и газонам узоров.

Здесь кстати взглянуть на бронзовый бюст моего, так сказать, учителя, хотя живым я его не застал, только книги, – по имени Эмиль Маль (Mâle, †1954), автор отменных "эмпирических" фолиантов о средневековом искусстве, основавший кафедру в Сорбонне (ему наследовали Фосийон, "гегельянец", Андрей Грабар(ь), старательно отрицавший родство с подсоветским Игорем). Но уже слава начала тускнеть, мало кто знает о Мале, а знающие его имя и труды не знают, что под сенью кустов притаился зеленеющий бронзовый бюст. Мне интересно и приятно, что он похож на моего деда, умершего в 1967-м в совсем другой части Европы.

Конечно, до и после него были дотошные исследователи собора. Последний по времени – австралийский архитектор Джон Джеймс (три тома, 1977-82), а первую монографию написал аббат Марсель Бюльто (1850-92, три тома).

Писатели тоже много размышляли и чувствовали. Роман Гюисманса "Собор" в начале ХХ века построен был на опыте собственного, полного драматизма, обращения. Марсель Пруст собор защищал в 1904 году, накануне принятия закона об отделении церкви от государства. Будущий президент Аристид Бриан предлагал превратить соборы в музеи. Пруст отозвался статьей "Смерть соборов" в "Фигаро" (16 августа). Там есть смелые строки: "Театральное представление Вагнера в Байрейте – немного по сравнению с торжественной большой мессой в Шартрском соборе".

Как жаль все-таки, что мне не удалось "учредить" экскурсию по-русски в этом замечательном месте... В парижской Нотр-Дам это получилось, и экскурсия перешла по наследству к другим русским парижанам и до сих пор существует.

Напоследок хочется вспомнить Сийеса, бывшего в 1789 году генеральным викарием (заместителем епископа), автора знаменитой брошюры, с которой и началась революция: "Что такое третье сословие?" В отрочестве я вычитал в многотомной истории Рамбо и Лависса его знаменитый ответ на вопрос: Чем Вы занимались во время террора? – Я оставался жив.

А чем заниматься сейчас, в мелеющем на глазах, все более суховейном духе времени? Оставаться живым, это ясно. Непонятно, как, но ясно, что.

Ля Бос: житница Франции, плоская земля, удобная для зерновых, когда-то покрытая лесом, от которого остались островки, да еще посадки, тщательно оберегаемые. Теперь плодородие держится на удобрениях, нитраты накопились настолько, что во многих местах воду пьют привозную в бутылках, и хлеб пахнет хлоркой (замешивают муку на воде из водопровода...) Вода плохая в провинции, но еще воздух, как правило, хороший, кроме дней, когда ветер приносит запахи и вкус большой химии. В Париже, наоборот, воздух премерзкий, но воду фильтруют лучше. А уж пестициды... говорят, что паденье рождаемости в сельской местности вызвано влиянием химической обработки растений на человеческое семя.

В окрестностях Шартра пейзаж изменился из-за множества эольенов (от Эола, конечно: от его уст летела, как пух, балерина Пушкина), вырабатывающих электричество. Не сказать, что изменение неприятное, их пропеллеры шевелятся, крутятся, у них нет мрачности опор высоковольтных линий.

Собор удаляется постепенно, еще километров тридцать, оглядываясь, видишь ностальгический силуэт, опутанный проводами, обставленный пародиями на собор – зерновыми элеваторами.

На сравнении этих форм я однажды построил статью для католического журнала "Ля Ви" (жизнь). Устремленный и достигающий, собор тоже предназначен для хранения "хлеба", хотя и особенного, символического, непростого. А земной хлеб наполняет грубую, карикатурную форму собора; тот самый хлеб, которым грозил накормить человечество великий инквизитор в горячечной фантазии Достоевского. И накормил-таки! Журнал "Ля Ви" вскоре был куплен газетой "Монд", и гладкопись и гладкомыслие в нем достигли предела.

Собор и элеватор: полемичная, но допустимая параллель между религией и культурой.

Все дальше собор. Уезжая, я чувствую грусть, словно расстаюсь с родственником. И уже возраст. И кто знает. Ничего, ничего, увидимся, разумеется, снова. А уж он увидит еще поколения.

Просто земля. Сумерки. Ночь. Август выдался умеренный. Похоже, планета переживает похолодание.

В Шартр я приехал и после больницы в 98-м. От того времени осталась поэма "Шартр", (приблизительно в середине сборника "Приближаясь к Парижу"), которую м.г.у. поместил у себя на сайте поэтов. И еще эссе Veritas filia temporis (истина – дочь времени). Сие летучее слово обычно приписывается Бернару, преподававшему в Шартрской школе, едва не превратившейся в университет. Здесь епископствовал Жан Солисберийский, ученый секретарь страстотерпца Томаса Беккета (или Бекета, Becket это допускает). Между прочим, Жан был учеником Абеляра и пытался его защищать, когда несчастный любовник Элоизы задел в полемике племянника св. Бернара Клервосского. И началось неумолимое раздавливание философа, не умеющего себя вести.

Осенью будут чествовать Фулберта, основателя Шартрской школы.

Впрочем, даже эта номенклатура меня начинает утомлять...

Скоро: фрAгм€нt°ы

2006-08-14T15:40:00.000-07:00

с к о р о

новое призведение Николая Бокова

фрAгM€нt°ы

Накануне вечером, в окрестностях Шартра

2006-08-13T05:40:00.000-07:00

Месса в соборе Шартра 13 августа

2006-08-13T05:33:00.000-07:00

новый netальманах

2006-08-11T13:51:00.000-07:00

Григорий Яблонский в Сен-Луисе USA открыл литературный netальманах Средний Запад.

Вот так они и ездят по набережной Сены

2006-08-08T11:49:00.000-07:00

Жара во французской глубинке

2006-08-04T11:14:00.000-07:00

"Окропиши мя иссопом, и буду чист..." (пс. 50) Вот как он выглядит цветущий.

После ада в Париже

2006-08-02T10:16:00.000-07:00

после 37°C
когда всё живое пряталось
кроме привычных к огню
наступили холода
22°C

Памяти Александра Гольдштейна

2006-08-02T10:05:00.000-07:00

Наум Вайман

теология одиночества и печали

«Если внимательность к боли бывает истоком искусства, а также волшебною лампой, ниспосылающей луч осветить человека и неподвижность предметов, то должна быть и книга, собирательница милостивых наклонений; ею стал «Мальте Лауридс Бригге», теология одиночества и печали».

Это строки из последней повести Александра Гольдштейна «Спокойные поля», опубликованной в № 25 «Зеркала». Нет, он не был одинок. Просто одиночество, метафизическое одиночество − музыка человеческой жизни. И это печальная музыка. Он слышал и любил ее. И писал о ней.

Все наши последние разговоры − только о книгах, своих и чужих, новых и старинных, прекрасных и негодных, о людях, писавших и пишущих, немного о людях вокруг, о том и другом он говорил отбросив обычную осторожность и мягкость, напрямую, не скрывая уже резкой оценки, благодарности или обиды, и это было единственным признаком того, что уже не осталось времени.

Умирать, наверное, вообще обидно, особенно, когда тебе еще нет 49 и ты выглядишь лет на десять моложе, когда ты совсем недавно женат, и женат на суженой, когда у тебя годовалый ребенок, когда ты в творческой силе и маячит впереди слава. И ему было очень обидно. К тому же было очень больно и мучительно − болезнь без поблажек. Но обо всем этом − ни слова. Может быть, изредка, как бы не о себе, с иронией: «Знаете, Наум, я никогда не думал, что болезнь, это тяжелая работа». Всех поражало его мужество. Это был еще и точный вкус. Об этом − ни слова. Ему, мастеру слова, было ясно, что тут слова неуместны, нелепы, бессильны, сразу попадешь в ловушку, поскользнешься, окажешься в дураках. Но молчать было нельзя, горела обида. И он решил написать книгу. Книгу умирающего, книгу о смерти, где о собственной смерти − ни слова, ни мысли, ни стона. Книгу примирения. Примирения со смертью. Еще под новый год врачи сказали: всё, считанные дни. Но воля дает силы, воля написать книгу. Ира Врубель-Голубкина, кроме родных, самый близкий ему человек в последние месяцы: «Вот когда Прохорова приехала к нему в больницу, он, кажется, окончательно понял, что умирает, и решил написать книгу. И успел.» Он успел дописать, и даже отредактировать. С последней точкой воля расслабилась, и силы кончились: он впал в кому и через три дня умер.

«Спокойные поля» − отрывок из задуманной «книги милостивых наклонений». Он восхищался романом Рильке. «Если бы мне удалось хоть в какой-то степени нечто подобное», - мечтательно сказал во время нашей последней прогулки зимой. Сказал и виновато улыбнулся, сам удивившись смелости своих притязаний. Он был одним из немногих нынче (если вообще еще остались такие) бескорыстных рыцарей слова, Дон Кихотом литературы, как единственного и последнего утешения. Конечно, он хотел признания и земных наград, я не рисую ангела, но он был бескорыстен, потому что знал: утешение не дается людьми, а только словами, их вязью, весом, звучанием. И эту работу: плетения, взвешивания, вслушивания − он выполнял фанатично, упорно и с упоением. У него был талант плести кружева слов, абсолютный слух к звучанию и значению слова. И он был неутомимым и неукротимым тружеником своего дела. Все остальное было уже не важным. Чем старше он становился, тем уже был круг общения, тем меньше «тусовочный» жизни, он и до болезни не считал, что общение может хоть как-то заменить труд. Два-три человека из «круга» «Зеркала», журнала, который дал ему «путевку в литературную жизнь», прежде всего − Миша Гробман, Ира Врубель-Голубкина; да и общение заключалось в обмене результатами трудов, в обсуждениях, оценках, анализе, в общем, − продолжение работы.

Дело Мастера боится. А забвенье − Поэта.

Альма Матер вспомнила

2006-07-13T03:16:00.000-07:00

Альма Матер вспомнила обо мне и приютила на страничке «Поэты Университета от Ломоносова до…» С траничка создана трудами Галины Воропаевой.

Трогательный жест спустя 32 года, когда бедолаги-профессора кафедры эстетики во главе с деканом факультета исключали меня из аспирантуры.

Приятно быть в списке во главе с начинателем языка литературного русскаго, тем более, что он так и остался под псевдонимом-анаграммой: Ломонос едва скрывает Соломона, подобно тому, как Безухов у Толстого бережно прячет свое немецкое происхождение и обстоятельства зачатия.

Как я проиграл на выборах

2006-07-09T03:52:00.000-07:00

(Вольный пересказ с французского)

...И я решил выставить мою кандидатуру. Проклюнуться моему решению помогло изречение Александра Зиновьева, попавшееся на глаза в одном некрологе: «Не за изменение жизни надо бороться, а за участие в ней». Написал письмо членам Дома Писатлей (Maison des Ecrivains), приложил биобиблиографию и послал Президенту ассоциации сей. И поехал в назначенный день, 29 июня в Дом Латинской Америки, в зале коего созваны были мы, члены.

Поехал на велосипеде, да вот спускавшая камера заднего колеса совсем прохудилась, пришлось мне пересесть на автобус, и начал я заметно опаздывать: вечером Париж делается непроезжим, поскольку все вдруг куда-нибудь едут. Газ, вонь, раздражение, теснота, а теперь еще и жара липкая. Да еще и набережная Сены закрыта для ремонта, и автобус поехал через холм Трокадеро, чтобы потом спуститься к Альма. У моста площади Конкорд автобус завяз совершенно. Я перешел пешком к Национальной Ассамблее, а потом прошел еще квартал к Дому Латинской Америки, где назначена была ассамблея Дома Писателей.

Но она еще и не начиналась. В воздухе сквозило какое-то смущение. Тут же давали бюллетени и некоторые голосовали сразу, не так, как на предыдущих выборах, когда кандидаты сначала себя представляли, так сказать, живьем. В бюллетене было написано, что его нужно положить в конверт и запечатать, а уж потом опустить, куда следует. Я обратил внимание одной распорядительницы, что конверт без клея. Она сказала, что это неважно. Сердце у меня екнуло. Известно, что большие события описываются маленькими буквами, и по одному штриху можно судить о великом целом. Этот метод чтения событий удобен и надежен, хотя при недостаточной критичности может вести к суеверию.

Неважным оказалось и многое другое. Количества размноженных досье на всех не достало, а в самих досье не было отчета казначея. Председатель сказал, что не его дело копировать бумаги, а другой член президиума заметил, что недавно купленный ксерокс сломался. Я спросил у распорядительницы, как же мне познакомиться с досье ассамблеи. Она посоветовала мне обратиться к кому-нибудь по соседству, у кого это досье имеется. Я обратился к симпатичной соседке, оказавшейся Катрин.

Неожиданно начались выступления сидевших в зале членов. Административный Совет упрекали в формализме и отсутствии «духа дома». Да еще и в том, что лишь наша ассоциация не протестовала против урезывания субсидий правительства на культуру. И в этом смысле «моральный отчет» [доклад Президента] никуда не годится. Хватит с нас деревянного языка! В президиуме произошло легкое замешательство, но затем председатель заявил, что так заседание рискует затянуться, и некоторые хотели бы его затянуть. А что касается отчетов, то это «ритуал», сказал председатель. Мне захотелось узнать, не воспитывался ли он у иезуитов, подобно писателю Филиппу Солерсу и многим другим, но узнать было не у кого.

Выступления членов показались мне здравыми, я даже воскликнул «браво!», после чего многие в зале оглянулись и на меня посмотрели. Выступил кандидат В…, негодуя, по-видимому, на то, что его не избрали на прошлых выборах, и тем посеял сомнение в здравом смысле оппозиции. – Вот господин В… себя и представил! – сказал Президент, улыбаясь.

Тут президиум пригласил голосовать за список тех в зале, кто не проголосовал при входе. И уже начали голосовать, но из зала раздался призыв соблюдать порядок и дать слово кандидатам. Увы, первого по алфавиту не оказалось в зале. Потом назвали мою фамилию. Я поднялся и сказал здравствуйте, но тут дама в президиуме меня прервала и сказала, что собрание и так уже затянулось. Я заметил, что мне все-таки хочется сказать несколько слов. Дама ответила, что уже многое сказано и, собственно, добавить к этому нечего. Тогда я сказал, что хочу просто спросить о чем-то. Ну хорошо, сказала дама, спросите, только постарайтесь покороче, потому что и так уже много времени потрачено впустую. – Позвольте узнать, получили ли собравшиеся мое письмо с выдвижением моей кандидатуры? – Конечно, – сказал председатель. – Вы-то, конечно, получили, господин, но вот сидящие в зале получили ли? Ведь было сказано, что ксерокс сломался, и многое напечатать не удалось. – В зале некоторые рассмеялись и послышались голоса: – Получили, получили! – Так, и это уже нечто огромное, – сказал я. – Спасибо за внимание.

Потом был объявлен перерыв, и я почувствовал, что можно уйти. Как-то уже все решилось. Даже если бы каким-то чудом меня выбрали, мне было бы трудно смотреть в глаза даме, из трех минут моего выступления потратившая две на то, чтобы мне помешать говорить. А это так легко в отношении иностранца.

На автобусе я доехал до моего велосипеда, довел его до Пасси и снял заднее колесо, намереваясь другой день начать починкою камеры.

Ах, чуть не забыл. Вот мое письмо о самовыдвижении (не умею переводить документы, а пересказывать их нельзя).

Monsieur J.-M. Maulpoix
Président de la Maison des Ecrivains
53, rue de Verneuil
75007 Paris

Paris, le 29 mai 2006

Chers Amis et Collègues,

J’ai l’honneur de proposer ma candidature au Conseil d’administration de notre Association.
Nous appartenons à la « communauté des lettres » dont les caractéristiques comme personnalisation et informel sont très importants étant même au cœur des tоus les arts y compris le nôtre.
Mon souhait à être utile dans ce sens à l’Association s’est formé, comme cela arrive, grâce à une situation concrète. Etant invité pour les préliminaires du Salon du Livre « russe », ma participation n’a pas été mentionnée dans le Bulletin de notre Association, à côté des autres participants venus de la Russie. A mon étonnement amère devant cette marginalisation, le directeur d’alors, sans une note d’excuse, avait parlé d’une liste du ministère de la culture reproduite telle quelle.
La rigidité protocolaire est dangereuse pour la vie associative. L’autre danger est de pair et de taille, à savoir, ce « Clear Stream » de la promotion littéraire industrielle que l’on observe avec Da Vinci Code et Harry Potter et bien d’autres, qui exploite et usurpe le désir naturel et sympathique de l’homme, d’apprendre enfin quelque chose de vrai.
Mon intention est de contribuer à ce que l’activité de notre Association soit plus résistante concernant ces deux dangers mortels.

Bien cordialement,

Вечер журнала "Мосты" в Париже

2006-07-05T06:33:00.000-07:00

Репортаж Е.Т.С.

Футбольный матч на первенство мира, игравшийся в тот же вечер, не сорвал встречи литераторов по случаю 10-го номера журнала «Мосты», прошедшего 23 июня в магазине «Дом русской книги» в приятной, дружеской обстановке. Приехал из Франкфурта редактор и издатель журнала Владимир Батшев. Он сказал, в частности, что в наше политически двусмысленное время, когда власти в России по-прежнему не понимают пользы, приносимой обществу свободной прессой, русскоязычные издания за рубежом исполняют дело гарантов свободы слова.

Говоря о будущем «Мостов», Николай Боков соединил поэтичность и мечтательность в своеобразное стихотворение в прозе, в крохотку-эссе (*) совсем в духе Франсиса Понжа.

Радиожурналист Виталий Амурский (РФИ) выразил возмущение по поводу «превращения» парижской «Русской Мысли», подобного событию в одноименной новелле Кафки. Затем он звучно и внятно прочитал подборку из "Мостов". Одно из его лучших стихотворений посвящено зайцу, перебежавшему дорогу Пушкину, когда поэт поехал на Сенатскую площадь, чтобы присоединиться к декабристам. Оно вызвало заинтересованный обмен мнениями. Художник-портретист Николай Дронников заметил, что историчность пушкинского зайца не подтверждается документально, а мнения пушкинистов крайне противоречивы. И если зайца отпустить, то, возможно, причины отсутствия Пушкина во время восстания гораздо глубже. Амурский живо заметил, что дело вовсе не в зайце, а в поэтическом видении.

Слушатели и читатели

Аркадий и Татьяна Ровнеры,

М.В.Розанова-Синявская

Кира Сапгир, Ара Мусаян, Галина Чистякова

Ара Мусаян прочитал перевод "Лошади", стихотворения своего любимца Франсиса Понжа. Нельзя не сочувствовать работе, которую ведет Мусаян, ни отказать ему в проницательности выбора. Все очевиднее, что приверженность к гладкописи вредит русской поэзии. Нужен отдых от затянувшегося котильона ямба с анапестом, и его принесет спонтанность формы, будящей внимание. Нужна неожиданность, которой так богат Понж, подобная разгадке коана. Свобода метафоре!

Батшев снова выступил, но уже как автор, с отрывком из романа "Потомок Вирсавии", недавно опубликованного в издательстве "Литературный Европеец".
Боков прочел стихи, попавшиеся ему при разборке старой "Русской Мысли": они появились в газете под псевдонимом в 1971 году под псевдонимом Аркадий Цест, когда автор жил в суровой подсоветской Москве. Чтобы немного смягчить «лингвистическую немоту» вечера, ставшее испытанием для слушателей, не знающих русского языка (и это отсутствие назначенных, так сказать, переводчиков, несмотря на присутствие двуязычных слушателей, несомненный минус для общего климата встречи), он прочитал также французское стихотворение «En compagnie de Pessoa».

В публике был и гостящий в Париже московский писатель Аркадий Ровнер с супругой. Также и ветеран диссидентского сопротивления, М.В.Розанова-Синявская, участвовала в оживленном обмене мнениями.

Виталий Амурский,

Владимир Батшев

Николай Дронников не отрывался от своего блокнота, запечатлевая образы литераторов и слушателей. На вечере побывала Елена Менегальдо, известный историк русской эмиграции (университет Пуатье).
Французский ПЕН-Клуб представляла Франсуаза Жюпо, историк, недавно дебютировавшая как романистка. Поэтическое движение Slam, чем-то напоминающее СМОГ 60-х, представила на вечере поэтесса Мари-Клод Тебо, давнишний друг эмигрантских писателей и автор интересных заметок о творчестве Терновского, Харитонова, Макина.

Разговоры продолжались еще долго, когда все объединились вокруг дружеского стаканчика.

Подписывайтесь на журнал «Мосты»!

oOo

(*)«По мосту можно – а иногда и спасительно – перейти над потоком.

Над потоком автомобилей, движущихся непрерывною массой по магистрали. Над выхлопом газов. Над рекой Сеной, втекающей в Париж с востока уже не прозрачной, конечно. Из Парижа она вытекает смердящей в жаркие дни.

Мне случалось переходить самый длинный мост над Сеной в ее устье, грандиозный мост Нормандии. Пешком. И поэтому я мог остановиться и взглянуть вниз. И испугаться коричневой клубящейся жижи, миллионов кубометров ее. Едущие в машине этого не видят, они не встревожатся. Их вниманье приковано к дороге и результатам футбольного матча.

Наш мост проложен в неизвестное над рекой повседневности, банальности. Над океаном одного и того же. Над бездной, друзья мои, которая называется индустрией развлекательности, шоу-бизнесом и другими корявыми словами, которой всегда всего мало и чья мудрость помещается в одну максиму: много – это хорошо, мало – это плохо.

Наши мосты во множественном числе. Не мост, но мосты. Это наша гарантия свободы. Каждому собственный мост. Ведут же они, как ни удивительно, в один предполагаемый парадиз, скрытый в неизвестности нашей жизни, которого мы все чаем. Обозначенный великими словами истина, бессмертие, Бог.

Неужели у нас есть журнал, где мы можем складывать наши интуиции, предвкушения, донесшиеся с того берега речи? Даже если это и не осуществится, приятно помечтать и вздохнуть.

И последнее, для чего нужен нам мост и мосты, – чтобы пройти над литературой: над скорописью успешных (и не очень) добытчиков. Да не поглотит она нас, да не подчинит привычкам бескрылых».

oOo

Дом русской книги = La Maison du Livre russe 42, rue de Saintonge, 75003 Paris tél. 01 4271 4491

M° République, Filles du Calvaire